«Свободы стало больше только на первый взгляд». Почему правозащитное пространство в Узбекистане продолжает сужаться

Доктор права Кембриджского университета, юрист–международник и эксперт по механизмам ООН Гулжахон Аманова – о том, почему разговоры о либерализации не всегда отражают реальность, как изменилась правозащитная среда в Узбекистане и что на самом деле оценивают международные рейтинги.

За последние годы власти Узбекистана неоднократно заявляли о масштабных реформах, а международные партнеры отмечали позитивные изменения в отдельных сферах. Вместе с тем многие международные правозащитные организации продолжают относить страну к государствам с ограниченными гражданскими свободами. Почему эти оценки расходятся с официальной риторикой? Действительно ли пространство для гражданского общества расширилось, или изменения затронули лишь отдельные темы?

Об этом мы поговорили с Гулжахон Амановой – доктором права Кембриджского университета (University of Cambridge), юристом–международником с более чем двадцатилетним опытом работы в сфере прав человека. Она работала в Управлении Верховного комиссара ООН по правам человека (OHCHR) и Управлении ООН по наркотикам и преступности (UNODC), а ее исследования посвящены влиянию международных механизмов защиты прав человека на страны Центральной Азии.

– Вы изучаете права человека в Центральной Азии уже много лет. Если сравнить Узбекистан начала 2010–х годов и сегодняшний день, как, на ваш взгляд, изменилось правозащитное общество в стране? 

Если сравнивать начало 2010–х и сегодняшний день, я бы не стала говорить о том, что правозащитное движение так сильно изменилось, хотя появились некоторые новые темы, более молодые правозащитники и новые формы работы в силу, в том числе, развития интернет–пространства и технологий в целом. Классические правозащитники, как и раньше, а порой и еще больше вынуждены скрывать свою активность, поскольку это может грозить административным или уголовным преследованием. Стало ещё сложнее документировать пытки, в том числе потому, что раньше в этом процессе активно участвовали адвокаты, а сейчас адвокаты зачастую опасаются предавать такие случаи огласке, потому что и они сами сегодня не независимы, как того требуют международные стандарты независимости адвокатуры, включающие в себя как персональную независимость адвоката, так и институциональную независимость адвокатуры как института. Мы также видим политические преследования (см., например, дело активиста Общества по правам человека Узбекистана «Эзгулик» Жавохира Муминова), да и принудительный труд, к сожалению, всё ещё остаётся, хотя детского труда на хлопковых полях теперь как будто нет, что уже хорошо, но это в большей степени связано с зависимостью нынешней власти от иностранных инвестиций. Форма правозащиты действительно несколько изменилась: мы всё больше видим журналистов и блогеров, которые работают с темами домашнего насилия, прав женщин и детей, экологии, цифровых свобод, городской среды. Это темы, где государство готово хотя бы терпеть общественное давление, а иногда даже использовать его в своих целях, например, демонстрируя «открытость» перед международными партнёрами, в отличие от тем, которые бьют по основам политической монополии. Но и здесь, больше деклараций, чем реальных изменений, например, как не давали статистику по домашнему насилию, так ее и нет, как не разводили женщин с фактических семейным насильником, так и не разводят и так далее.

«Разрешённых тем действительно стало больше. Но это ещё не означает появления свободы слова»

И вот здесь ключевой парадокс, о котором я всё время говорю: разрешённых тем стало немного больше, стало интереснее читать наше интернет СМИ, но это не есть свобода слова, и тем более не означает решение других фундаментальных проблем, таких как свобода объединения, доступ к независимому мониторингу мест лишения свободы, независимость суда, права ЛГБТ–сообщества, а по некоторым направлениям ситуация даже обострилась.

ННО: закон не меняется, а практика становится жёстче

Возьмём институт ННО (негосударственных некоммерческих организаций). В Законе об ННО как был, так и остаётся разрешительный порядок регистрации – вопреки распространённому нарративу о либерализации и диалоге с гражданским обществом. Показательный пример – «Инсон хукуклари уйи» Агзама Тургунова: организации отказывают в регистрации с 2019 года более 16 раз, включая четыре судебных решения не в её пользу. «Олтин канот» получала отказ 21 раз за 29 месяцев и уже даже отказалась от попыток зарегистрироваться и поднимать этот вопрос – а ведь это молодёжь, которая хотела помогать людям с инвалидностью, пожилым и так далее. Общество по борьбе с угарным газом Михаила Урсаки не может зарегистрироваться с 2020 по 2025 год, хотя с 1982 года (УзССР) и до 2019 года оно работало как общественная организация.

Есть и более тонкая, менее очевидная деформация, которая касается текущей деятельности ННО. Формально закон об ННО предусматривает уведомительный порядок проведения мероприятий, то есть организация просто уведомляет орган юстиции и действует. Раньше так и было на практике: ННО сдавали свои отчеты постфактум, без предварительного согласования. Сегодня же, несмотря на то что буква закона не изменилась, на практике ННО фактически ждут разрешения от органов юстиции перед проведением мероприятия. 

То есть де–юре – уведомление, де–факто – разрешение

А невозможность получения финансирования для ННО – это вообще всем известная проблема, которая была, есть и, скорее всего, ещё будет. Это яркий пример того, как правоприменительная практика откатывается назад без всякого изменения законодательства, и именно поэтому формальные реформы не отражаются на реальном положении дел.

Тема ЛГБТ остаётся полностью закрытой. За одну лишь публичную позицию по вопросу декриминализации мужеложства можно попасть под уголовное преследование, как это произошло с блогером Миразизом Базаровым: сначала избитым в 2021 году за высказывания в поддержку прав ЛГБТ, а затем осуждённым на три года ограничения свободы. Пытки в местах лишения свободы никуда не исчезли – проблема не в их отсутствии, а в отсутствии реального независимого доступа для мониторинга. Существующий механизм при Уполномоченном по правам человека (Омбудсмане) на практике неэффективен – именно поэтому Узбекистан до сих пор не ратифицировал Факультативный протокол к Конвенции ООН против пыток (ОПКАТ), который предусматривает создание независимого национального превентивного механизма с правом посещения мест лишения свободы без предупреждения.

«Международные рейтинги оценивают не намерения, а результат»

– Международные организации продолжают относить Узбекистан к странам с ограниченными гражданскими свободами. Насколько, по вашему мнению, эти оценки отражают реальную ситуацию? 

– CIVICUS Monitor относит Узбекистан к категории «closed» – самой строгой из пяти категорий гражданского пространства, наряду с Туркменистаном и Таджикистаном. Причём эта оценка не улучшилась, а ухудшилась по сравнению с прошлым годом – упала с 20 до 18 баллов.

Такая оценка не единична: специализированные показатели, измеряющие именно пространство для организованной гражданской активности, синхронно фиксируют ту же проблему. Так, по данным HRMI Rights Tracker (2026, данные за 2025 год), Узбекистан получил 3,7 из 10 по показателю «Empowerment» (свобода слова, собраний и ассоциаций, демократические права, свобода религии и убеждений) – результат хуже среднего по доступной выборке стран. Component «Civil Society» индекса Freedom House Nations in Transit снизился с 1,50 до 1,25 (по шкале от 1 до 7), что было прямо связано с введением обязательного «национального партнёра» из числа государственных структур для сопровождения иностранного финансирования ННО.

Показательно при этом, что не все международные индексы одинаково чувствительны к этой динамике. По оценкам «Freedom in the World», агрегирующий широкий набор индикаторов, Узбекистан всегда имеет статус «Not Free», хотя и наблюдается медленный рост показателя (3 балла в 2017 году, 10 – в 2020–м, 12 из 100 – в 2025–м). Аналогичным образом HRMI фиксирует для Узбекистана относительно благополучный результат по показателю «Safety from the State» (7,2 из 10 – выше среднего по выборке) и высокие показатели по социально–экономическим правам (91,8% и 87,6% по двум бенчмаркам «Quality of Life»). Это расхождение не опровергает, а уточняет тезис: композитные индексы и показатели социально–экономического благополучия могут демонстрировать положительную или нейтральную динамику одновременно с сужением пространства именно для независимой правозащитной и ассоциативной деятельности – параметра, который эти индексы измеряют лишь косвенно или не измеряют вовсе.

Это статистически подтверждает основной тезис: несмотря на риторику реформ, на улучшение показателей физической неприкосновенности личности и социально–экономических прав, а также на появление новых, «удобных» тем для гражданской активности, пространство именно для независимой правозащитной деятельности продолжает сужаться, и эта динамика фиксируется всеми специализированными индексами гражданского пространства (CIVICUS, HRMI Empowerment, Freedom in the World), несмотря на различие их методологий.

«Государство сохраняет монополию на решение, кто может, а кто не может действовать как организованное гражданское общество»

На мой взгляд, эти оценки в целом справедливы и в совокупности улавливают именно структурную проблему: государство сохраняет монополию на решение, кто может, а кто не может действовать как организованное гражданское общество (ННО или ГОНГО), и какие темы допустимы, а какие нет. Расхождение между индексами при этом не подрывает, а скорее подкрепляет этот вывод, демонстрируя, что проблема все еще сильно сосредоточена именно в сфере гражданских и политических свобод, и независимой правозащитной деятельности.

– Какие изменения могли бы наиболее существенно улучшить положение страны в международных рейтингах? 

– Отчётность перед международными органами безусловно важна, но, кроме этого, также необходимо иметь другие видимые индикаторы, которые влияют на рейтинги, например:

• фактическая регистрация независимых ННО без произвольных, многолетних отказов и реальное соблюдение хотя бы уведомительного порядка проведения мероприятий;
• законодательно закреплённая возможность обращения граждан в Конституционный суд для обжалования решений и действий государственных органов, нарушающих конституционные гарантии – по сути, права и свободы человека;
• ратификация Факультативного протокола к Конвенции ООН против пыток и создание работающего, независимого национального превентивного механизма;
• ратификация факультативных протоколов к ряду конвенций ООН, позволяющих обращаться туда с индивидуальными жалобами, потому что сейчас наши граждане могут подавать индивидуальные сообщения только в Комитет ООН по правам человека, а можно было бы разрешить ещё хотя бы обращение в Комитет ООН по ликвидации дискриминации в отношении женщин, в Комитет по экономическим, социальным и культурным правам и в Комитет по правам инвалидов;
• выполнение всех рекомендаций договорных органов и специальных процедур, которые даются и повторяются из года в год, но «воз и ныне там»;
• и другие.

Тогда можно было бы говорить о системных изменениях в сфере прав человека в Узбекистане.

– Что сегодня вселяет в вас оптимизм, а что вызывает наибольшее беспокойство, когда вы думаете о будущем прав человека в Узбекистане?

– Оптимизм в том, что Узбекистан стремится стать полноправным членом международного сообщества, с которым бы тоже считались, уважали и с которым бы сотрудничали. А для этого придется все же меняться, внедрять реальное антикоррупционные механизмы, научиться уважать закон и прислушиваться к собственному обществу. Кроме того, новое поколение активистов, журналистов и блогеров, работающих с темами домашнего насилия, экологии, цифровых прав и городской среды, накопило реальную профессиональную экспертизу и готово использовать как национальные, так и международные механизмы защиты. И это подлинная правозащитная работа, просто в других тематических нишах, которая постепенно раскручивает шестерёнки реальных изменений и постепенно будет влиять и на другие темы пока все еще табуированные. Такие постепенные изменения происходят всегда, и некоторые из них я также описывала в своей книге «The Impact of the UN Human Rights Committee’s State Reporting Procedure on Human Rights in Central Asia» (Springer, 2026).

Беспокоит то, что эта активность зачастую существует в какой–то параллельной реальности с сохраняющимся жёстким контролем со стороны государства над «неудобными» темами, и в итоге результаты зачастую незаметны, да и общество не всегда поддерживает правозащитников, всё чаще обвиняя их в «продажности», хотя ежедневная правозащитная деятельность чаще всего требует дополнительных затрат, а уж тем более не приносит никакой прибыли. Получается двухуровневая система гражданского общества: разрешённая, видимая, отчасти даже поощряемая государством активность, и подавляемая, невидимая для внешнего наблюдателя борьба за фундаментальные права. И именно эта видимость первого уровня рискует создать у международного сообщества иллюзию системного прогресса там, где на деле происходит лишь смещение фокуса.

«Права человека принадлежат нам не по милости государства, а по факту рождения»

Есть и глобальное смещение фокуса, причём негативное. Внимание мирового сообщества всё больше поглощено развитием искусственного интеллекта, тогда как обязательства в области прав человека отходят на второй план. Не меньше беспокоит и то, что лидеры многих государств, ранее хотя бы на словах поддерживавшие международное право, сегодня демонстративно им пренебрегают. На этом фоне легко поддаться ощущению, что дальнейшая работа бессмысленна. Но это не так. Кризисы были всегда, и всегда находились те, кто продолжал работу, несмотря на них. Права и свободы человека принадлежат нам не по милости государства, а по факту рождения, и это делает их не менее, а более устойчивыми к любому текущему смещению приоритетов. Общества развиваются не линейно, а через периоды отступления и последующего восстановления, и задача правозащитников в такие периоды не меняется: фиксировать, документировать и настаивать на стандартах, даже когда политическая конъюнктура им не благоприятствует.

– Остаетесь ли вы сегодня такой же идеалисткой, какой были, когда решили стать юристом?

– Мне кажется, я и не была идеалисткой, хотя, возможно, в силу молодости, некоторой наивности, и верила больше в здравомыслие правительств и наших, и вообще в мире. Но, я всегда хотела быть адвокатом, потому и пошла на юридический факультет, а в 2008 году, после так называемой реформы адвокатуры, после такого наглого попрания имевшихся законов на тот момент, и фактического ликвидирования независимой адвокатуры в Узбекистане, я ушла из адвокатуры, хотя, думаю, останусь навсегда адвокатом по сути, по содержанию.

– Что сегодня можно сделать, чтобы как-то защитить правозащитников в стране?

– Чтобы защитить правозащитников, на самом деле нужно не так уж и много, хотя все это упирается по большому счету в реальную политическую волю и в понимание, что правозащитник — это не враг, а помощник государству, увидеть то, что не может видеть государственный чиновник, не может сказать зачастую. Мы ведь все хотим жить в процветающей стране, иметь мирное небо над головой и быть спокойными за будущее детей, и не важно ты госчиновник или правозащитник. Так вот если понять это, перестать относиться к гражданскому обществу по советской привычке, как врагу, тогда, думаю, и можно будет и ННО иметь свои, и просто, без страха преследований, выражать свое мнение, и вместе искать наилучшие пути решения. 

А если практически:

1. Декриминализация клеветы и оскорбления. Составы, предусмотренные статьями 139 («Клевета») и 140 («Оскорбление») Уголовного кодекса Республики Узбекистан, должны быть выведены из уголовного производства и оставлены исключительно в поле гражданско-правовой ответственности (иски о защите чести, достоинства и деловой репутации, компенсация вреда). Сохранение уголовной ответственности за эти составы создаёт инструмент, функционально пригодный не столько для защиты репутации, сколько для устрашения через сам факт уголовного преследования – возбуждение дела, вызовы на допрос, избрание меры пресечения оказывают сдерживающий эффект независимо от исхода дела по существу.

2. Судебный стандарт при рассмотрении дел о защите чести и достоинства. При переводе таких споров в гражданское судопроизводство необходимо закрепить (на уровне разъяснений Верховного суда или иным доступным способом) повышенный стандарт защиты свободы слова, особенно когда оспариваемое высказывание касается предполагаемых фактов коррупции или иных нарушений со стороны должностных лиц. Суд должен исходить из презумпции добросовестности заявителя, действующего в общественных интересах, и распределять бремя доказывания соответствующим образом – а не подходить к таким делам как к обычному спору о репутации между частными лицами.

3. Реальная защита лиц, сообщающих информацию о коррупционных правонарушениях, и их близких родственников (whistleblowers). Хотя в Законе «О противодействии коррупции» есть ст. 28, защищающая таких лиц, но на практике эта норма неработающая, а должна быть абсолютно защищающей, если все же реформы в этой сфере хоть как-то серьезны. И тут пункт 2 логично увязан с отдельным правовым режимом защиты для лиц, сообщающих о фактах коррупции или иных нарушений, – включая защиту от гражданско-правового преследования за добросовестно сделанные заявления, а также защиту от преследования по месту работы или иных форм ответных мер. На сегодняшний день в Узбекистане отсутствует консолидированный закон о защите осведомителей, а Агентство по противодействию коррупции не наделено правом расследований, например; есть, как я сказала, статья в антикоррупционном законодательстве, но без чёткого правоприменительного механизма — она нерабочая.

4. Индивидуальная конституционная жалоба. Дополнение статьи 4 Закона Республики Узбекистан «О Конституционном суде», предусматривающей возможность обращения физического лица в Конституционный суд в случае нарушения конституционных прав законом, – правом обращаться также в случае нарушения его конституционных прав со стороны государственных органов и должностных лиц (по аналогии с институтом индивидуальной конституционной жалобы в ряде юрисдикций). Это создало бы дополнительный, институционально признанный канал разрешения споров внутри правовой системы страны – вместо того чтобы недовольство накапливалось вне правового поля или сразу переадресовывалось на международный уровень. Практика Конституционного суда по таким делам одновременно выполняла бы просветительскую функцию – как для государственных органов, так и для граждан – формируя ясные ориентиры допустимого и недопустимого вмешательства в конституционные права.

5. Полная реализация Указа Президента от 04.03.2021 г. № УП-6181. Указ утвердил Концепцию развития гражданского общества на 2021–2025 годы и предусмотрел создание Общественной палаты при Президенте Республики Узбекистан как органа, представляющего интересы гражданского общества. Практическая реализация этого положения требует, чтобы состав Палаты включал не только организации, зависимые от государства (ГОНГО), но и реально независимые ННО и индивидуальных правозащитников – иначе институт воспроизводит ту же структурную проблему, о которой шла речь выше (государство единолично определяет, кто представляет гражданское общество).

6. Регулярные встречи главы государства с правозащитниками. По аналогии с практикой регулярных встреч Президента с предпринимательским сообществом – институционализация подобного формата для правозащитников создала бы двойной эффект: определённый уровень защищённости для участников такого диалога (сам факт прямого канала снижает риск произвольного давления на местах) и предоставление главе государства данных о результативности реформ «из первых рук», в дополнение к официальной ведомственной отчётности, которая структурно склонна занижать проблемы.

7. Использование международных механизмов защиты правозащитников

Отдельного акцента заслуживает системное, а не разовое обращение к специализированным международным процедурам:

Специальные докладчики ООН. Регулярное направление информации Специальному докладчику по положению правозащитников (Мэри Лоулор), Специальному докладчику по вопросу о правозащитниках в области окружающей среды и Специальному докладчику по праву на свободу мирных собраний и ассоциации – не только через срочные обращения по конкретным случаям, но и в виде тематических материалов для их периодических докладов Совету по правам человека и Генеральной Ассамблее. Такие доклады формируют накопительную доказательную базу, которая затем используется при рассмотрении Узбекистана в рамках УПО и договорных органов.

Комитет ООН по правам человека. Узбекистан является участником Факультативного протокола к МПГПП, что делает доступным механизм индивидуальных сообщений – жертва нарушения (или её представитель) может подать сообщение напрямую в Комитет после исчерпания внутренних средств правовой защиты. Этот канал системно недоиспользуется применительно к делам о свободе ассоциации и препятствиям в регистрации ННО, хотя формально применим к каждому из уже задокументированных случаев.

МОТ. Поскольку Узбекистан ратифицировал конвенции МОТ №87 и №98 (свобода объединения и право на ведение коллективных переговоров), доступен механизм подачи жалоб в Комитет по свободе объединения МОТ – особенно значимый применительно к ограничениям права на организацию для сельскохозяйственных работников, уже отмеченным в докладах HRW и мониторинговых миссиях ЕС по GSP+.

Механизмы банков развития. Резолюция Совета по правам человека 59/19 от 8 июля 2025 года («Вклад развития в пользование всеми правами человека») прямо увязывает финансируемые извне проекты развития с обязательствами государств по международному праву прав человека и подчёркивает значение инклюзивного участия гражданского общества. На практике это подкрепляет уже существующие механизмы подотчётности банков развития (Инспекционная панель Всемирного банка, Механизм подотчётности АБР, Независимый механизм подотчётности по проектам ЕБРР) – гражданское общество и отдельные правозащитники могут инициировать через них независимое рассмотрение проектов, затрагивающих права местного населения (экологические, земельные, трудовые вопросы), включая мониторинг соответствия условиям, на которых предоставляется финансирование.

Практический смысл системного использования этих каналов – не разовое реагирование на конкретный инцидент, а формирование параллельного, независимого от государства доказательного массива, который синхронизируется между процедурами (Спецдокладчики → УПО и договорные органы → GSP+/EPCA-мониторинг ЕС → механизмы МОТ и банков развития) и тем самым повышает совокупную цену игнорирования проблемы для государства, в отличие от разрозненных обращений по отдельным каналам.